20:06 

Время давнопрошедшее

FleetinG_
Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
Я исторические романы вот какие люблю :)
Если у меня и были сомнения насчет пригодности стонхильцев к выполнению великой задачи, они рассеялись на первом же отрезке пути. Дороги, как всегда, кишели «потрошителями». Не проехали мы и двадцати миль, на отставшие фургоны было совершено нападение. Грабителей легко осилили, обезоружили и… ограбили до нитки. Сняв с них все до белья, молодцы из Стонхилла с постными рожами посоветовали им «как можно скорей обзавестись приличной одеждой и подумать о спасении своих душ». А затем разбойников с благословениями отпустили на все четыре стороны. Почти то же самое повторялось в каждой гостинице, куда мы сворачивали по пути. Благочестиво возводя очи вверх, стонхильцы запускали ищущие руки во все, что не имело крепких запоров, и громко молились о ниспослании милостей неба на хозяев, заимствуя овес для своих лошадей. Богатые переселенцы тоже не платили ни пенни, а забирали многое, потому что смело договаривались с хозяевами о поставках им рыбы, табака и всякой всячины из Америки. Умней было бы подумать, как не помереть там с голоду. Но такова уж натура пуритан. По дороге в ад они заключали бы сделки с сатаной.
(Емельян Ярмагаев. Приключения Питера Джойса)
Как-то вспомнилось и нашлось - нельзя сказать, что это была настольная книга моего детства, потому что она была в библиотеке пионерского лагеря, но понятие "Джойс" довольно долго для меня было вовсе не Джеймс...
У него такие марктвеновские афоризмы :)

Надпись на печати колонии «Провидение» гласила: «Любовь все побеждает». Под надписью изображена связка стрел. Я долго думал: почему стрелы? Если речь идет о христианской любви к ближнему, лучше уж нарисовать пушки.
Репутация человека, само собой, зависит от его добрых дел. А также — от усердия, с которым он докладывает о них каждому встречному.
— Вперед, ребята! — орал капитан. — Не бойтесь противника: перед вами такие же презренные трусы, как вы сами и проклятая ваша родня!
Океан так прекрасен! Он величествен, необъятен, суров, он такой… А сказать честно, так это просто масса бесноватой воды, переплыв которую надо долго оправляться от потрясения.
"Труд облагораживает и очищает", — любят повторять отъявленные лодыри. Заставьте их работать — и вы не услышите ничего, кроме ругательств.
Знай: обманывая брата своего, ты обманываешь самого бога! А посему делай это, сын мой, умело, ловко и незаметно.
; и подпись у меня тоже теперь оттуда :)
Женщина должна быть набожной, благочестивой, богобоязненной… но при этом походить на женщину, а не на молитвенник.
Говорят, даже кошка имеет право смотреть на короля. Спросить бы кошку: не предпочитает ли она этому высокому праву сметану?
Богиня правосудия всегда с весами и повязкой на глазах. Ее спросили, зачем повязка. «Не желаю видеть, — сердито сказала богиня, — что вытворяют с весами мои служители».
Худой, мир, говорят, лучше доброй ссоры. Я думаю, наоборот. Легко ли, посудите, мило улыбаться врагу, неся в карманах груз увесистых, жаждущих драки кулаков?
Ружье заряжают пулями, карман — монетами. Хорошо заряженный карман стреляет дальше ружья. Зато отдача из кармана гораздо чувствительнее ружейной.
Том и Дик вместе мирно и успешно распашут любое поле. Но едва они начнут рассуждать о способах пахоты, как тут же вцепятся друг другу в глотки.
Роджер Уильямс, продав пленных индейцев в рабство, поступил строго по заветам древних иудеев. И все же его замучили религиозные сомнения. «Откуда мне знать, — сокрушался он, — каковы были на них цены в Древней Иудее!»
Разумеется, хорошо, когда все делается миром, сообща. Меня немного смущают овцы. Они такие ярые сторонники этого принципа!
Несчастья и беды переноси с кротостью, сын мой, раз ты по глупости не сумел от них отвертеться.
Мудрость состоит в том, чтобы упорно не делать того, чего не хочется. И при этом изящно уклоняться от неприятностей.
Храбрым человек бывает тогда, когда оставаться трусом значительно опаснее.
Все индейцы нехорошие. Они жгут врагов на кострах — этого никогда не делали добряки инквизиторы. Они пытают пленных — так не поступали мягкосердечные испанцы-конкистадоры. А все потому, что у индейцев не было кротких и любящих правителей вроде Цезаря Борджиа или герцога Альбы…
И постулат "разве что-нибудь докажешь, если не преувеличишь?" - оказывается, тоже болтается у меня в голове именно оттуда. И вот там-то куча вымышленных героев, и все очень фактурные. Эх, какая там леди Лайнфорт!
С вороного испанского жеребца клочьями летела пена. Конь плясал, дрожал мышцами, выкатывал страшный кровавый глаз. Всадника бросало в седле, на его голове чудом держалась огромная широкополая шляпа с красным пером; огненно-рыжие локоны метались на ветру, на ногах — гигантские ботфорты со шпорами, а выше колен — великолепная шелковая юбка, подоткнутая с полным к ней презрением… Леди Элинор Лайнфорт! Вздыбив коня, она выругалась, как лодочник, и крикнула на всю площадь хриплым мужским голосом:
— Что тут творится?!
Стало тихо.
— Ради всех чертей, скажи мне, Патридж, — во что превратился Стонхилл? Ты ответишь мне за все, и прежде всего — за это!
Она ткнула плеткой в сторону столба. Стюард, восседавший на широкозадой фламандской кобыле, принялся что-то объяснять.
— Мне плевать, что они там присудили, — сама от них натерпелась. Напустили судейских полон дом, и те истязают порядочных женщин у сволочи на глазах! Отвязывай! — приказала леди палачу.
Тот заколебался: «Миледи, приговор…» Одним движением выхватив из седельной кобуры пистолет, леди Лайнфорт взвела курок — в мертвом молчании толпы был слышен металлический щелчок — и твердой рукой направила дуло на палача:
— Я не привыкла повторять!
Было очевидно: курок она спустит. Палач повиновался…
Черт побери эту старую разбойницу, она была даже хороша в эту минуту, несмотря на длинное морщинистое лицо и хищный, загнутый крючком нос! Замечательны были глаза: выпуклые, обтянутые вкось прозрачными веками, — настоящие глаза орлицы, они смотрели с веселой, презирающей весь мир отвагой.

А главная героиня там - бабка рассказчика. Статная, красивая и румяная. А еще там милая и общительная индеанка Утта-Уна, Плывущая Навстречу. И независимые англичане. И герой - очередная реинкарнация Дон Кихота. И вообще Голливуд дремлет :rotate:


— Человек не должен жить в тени, если он знает, что где-то есть солнечная сторона. Человека надо время от времени пересаживать на другую грядку, показывать, что мир широк, — тогда он избавится от свирепой веры в костры для ведьм, от ухмыляющегося презрения ко всему, во что нельзя запустить грубую пятерню…

— Бог везде, — гордо отвечает обвиняемая. — А церковь — просто дом из кирпича, где Рокслей вещает неправду. Поэтому я ее и не посещаю.
— Это несколько расходится с волей его преосвященства примаса Англии, архиепископа кентерберийского Лода, — коварно шутит обвинитель. — Викарий Рокслей — просвещенный муж, рукоположенный в звание священника. Как можете вы, особа темная и невежественная, вступать с ним в спор?
— Слова ученого — солонина двадцатимесячной давности, простой же человек питается свежей истиной. Ему никакие посредники не нужны!
Сумятица и ропот в холле. Часть стонхильцев потрясена: как это — без посредников? Другая буйно восторгается — правильно, к чему платить попам десятину? Судья стучит молоточком.
— Наши законы и наши церковные установления перемешаны, как кровь и вода, — угрожающе говорит Брикльсворт, подняв тощий палец, похожий на птичий коготь. — Кто нарушает одно, ополчается на другое!
— Бессмысленно смешивать кровь и воду, — здраво замечает моя бабка. — Кто станет пить такую воду?

Отец мой, почтенный кентский сквайр, говорил мне:
— Питер, вероятно, ты кажешься себе исполином, который может все. Взгляни в зеркало. Ты увидишь суетливого юнца, которого бог не наделил ни красотой, ни талантом, ни даже здравым смыслом, чтобы это понять.
В самом деле, меня почему-то не покидала беспочвенная уверенность, будто я все могу. Вечно я лез отвечать урок раньше хороших учеников — дело оборачивалось поркой; бросался на сильных мальчиков — и бывал бит; прельщался самыми хорошенькими девушками… ну, и все в таком роде.
Юность прошла, настало время приобщаться к делу — пивоварению, на котором отец сколотил небольшое состояние. Но в эту пору я прочел «Всемирную историю» сэра Уолтера Ралея, и мне показалось, что во мне умрет Александр Македонский. Я отплыл в Европу со шпагой на боку и без гроша в кармане. (...) ...когда я сидел в подземелье женевского замка, тюремщик одолжил мне книгу с длинным названием. Читая ее, я забыл, что меня не ждет впереди ничего комфортабельнее виселицы. Книгу сочинил испанский солдат, но она была написана про меня. С тех пор тень тощего идальго из Ламанчи неотступно волочилась за мной по землям и морям. Мысль, что жил на свете чудак еще более самонадеянный и невезучий, чем я, освежала меня подобно ветерку в зной.

Удивительные мысли приходят в голову, когда застаешь англосаксов скопом, в их бытовом неглиже! Кажется, будто ты в Ноевом ковчеге, где всякой твари по паре. У джентльменов типа Уриэла и Генри изящество сложения сочетается с бледностью лица
и надменным взглядом. Мужчины рангом ниже, напротив, краснолицы, у них мощные челюсти и зубы выдаются вперед, как у бульдогов; их жены — особы с могучей грудью, с большими навыкате глазами или сухопарые матроны с лошадиным профилем. Меж ними бродят угрюмые, неловкие существа с погасшим взглядом, с прямыми волосами тусклого оттенка и бессильно опущенными руками — это батраки-коттеджеры. Тут же видишь румяную, статную м-с Гэмидж, благоухающую Алису… Черт возьми, и это — единый народ!


— Я иду на это племя, как оно там называется, и выманю у него золото или сотру его в порошок! — азартно кричала леди. — Самое простое — это развалиться на постели и твердить, что золота нет! Золото есть! Его просто еще не нашли. Сумели бы испанцы открыть серебряные рудники в Потоси, если б сидели, как мой сын, по каютам?
Сэр Томас иронически усмехался. Вид его говорил: «Уж если мамочке что взбредет в голову…»

Легко сманеврировав, люгер подходил к нам со штирборта. В это время Том Бланкет под прикрытием высокого фальшборта произносил свою проповедь. Около полутораста человек длинной вереницей стояло у борта на коленях, склонив головы и опираясь на ружья, и под мерно читающий голос истово молилось.
— Господь сейчас взирает на нас, — твердо и жестко выговаривал каждый слог проповедник. — Вот, думает он, избранное племя мое готово грянуть на амалекитян, и меч Гедеона — в его руках! «Поражу мечом своим, тяжелым, и большим, и крепким, левиафана, змея, прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убью чудовище морское!»
— Аминь! — воинственным шепотом выдохнула палуба.

Рослый молодец, одетый так, как одеваются в Англии путешествующие богатые джентльмены, на руках перстни, да и все обличье отнюдь не простецкое, а поперек седла ружье. Он пристально оглядел нас и спросил:
— Ваша вера, незнакомцы?
— Сторонники свободной, всеблагой, очищенной… — с чувством начал Том Бланкет.
— Короче! Вы не на церковном собрании. Пуритане?
— Да, сэр.
— А здесь, в Виргинии, епископальная церковь. Законтрактованные есть?
— Есть, сэр.
— Советую всех в кандалы. Кругом бродят шайки индейцев, негров и беглых слуг. А сами вы немедля убирайтесь на север: диссентерам нечего делать на земле короля.
— Позвольте, брат мой…
— Я вам не брат и не кузен. Отправляйтесь в Бостон и там сколько угодно распространяйте свои лжеучения. Увидим вас на берегу — будем стрелять.
Сказал как отрезал, повернул коня, и вся кавалькада, в том числе два-три негра, умчалась вдоль берега. Боб ле Мерсер — он тоже был с нами — от такой любезности приуныл, но Питер хлопнул его по плечу и заверил, что кандалов у нас никто носить не будет.

А на палубе умирала старая Матильда Френси — та самая, что ославила мою бабку ведьмой. Она лежала на одеяле, подостланном под нее м-с Гэмидж; в иссохшей руке умирающей был зажат мешочек с плимутской землей. Стоя возле нее на коленях, моя бабка вполголоса молилась. Старуха Френси открыла глаза и попросила глоточек воды. М-с Гэмидж поднесла ей ко рту флягу с водой. Старая Тильда оттолкнула флягу и сердито прохрипела:
— Этой не хочу. Настоящей воды… английской!
С тем она и померла — девятнадцатая по счету. Никто и не заметил этой смерти. Наскоро зашили тело в парусину, закатили в ноги ядро и уже хотели за борт… Что такое? Невероятно, непостижимо: у борта плыл, насколько хватало глаз, ковер из цветов! Прекрасные, но совершенно незнакомые цветы — целый цветочный луг, лепесток к лепестку, медленно плыл мимо корабля…
— Что ж вы стали? — сурово сказала м-с Гэмидж. — Опускайте ее в цветы! Не на земле, так на воде она заслужила их своими муками.
И бедную грешницу сбросили с корабля в плывущий остров цветов. Под тяжестью тела они расступились, и на их поверхности образовалось темное окно. Окно это медленно уплывало дальше и дальше, пока весь пестрый остров не скрылся из вида.

«Законтрактованные слуги» — их также называли «удвоенные», из-за того, что лист контракта волнообразным надрезом делился на два экземпляра, — пять лет душой и телом принадлежали компании, которая их везла со всем добром, скотом и домочадцами. Были еще «выкупные» — те могли расплатиться с компанией через небольшой срок по приезде, иначе также становились рабами. (...) Видно, и агент, и капитан сами стыдились своей затеи: людей вызывали втайне и поодиночке в особое помещение. Там дюжие матросы хватали их за плечи и усаживали на скамью, а корабельный слесарь с шутками и прибаутками набивал им на ноги железо. Всем: молодым и старым, мужчинам и женщинам. Закованных из отсека уже не выпускали — так были напуганы агент и капитан потерями рабов в пути и вдобавок бегством ле Мерсера.
На спардеке царило смятение. Бабка моя… нет, никогда еще я не видел ее в таком негодовании! Поистине она «метала и разбрасывала окрест себя горящие головни»: «Где ваши ружья, пуритане? Где ваша совесть?»
Ружья у пуритан были под рукой, и односельчан им было жаль, но всякому же ясно, что «законтрактованный» — такая же собственность компании, как, скажем, овца или корова, даром что не блеет и не мычит! Начались дебаты, как рассматривать вопрос: юридически, нравственно или теологически, как взглянули бы на дело Иисус сын Сирахов, Товит, Варух, прочие пророки…
Не видя в этом толку, бабка моя распорядилась вызвать «этого плимутского Ровоама» . Думали, что Уорсингтону будет недосуг спуститься в спардек. Нет, спустился — и какой причесанный, опрятный, холодно-учтивый! Наше мужичье невольно расступилось перед этим воплощением джентльменства.
— Общая сумма задолженности лиц, на коих надели узы, составляет две тысячи фунтов девять шиллингов и восемнадцать пенсов, — деловито объяснил м-р Уорсингтон. — Кто внесет означенную сумму в залог? Тогда оковы снимут… Любезная мистрис Гэмидж, вы, кажется, хотели что-то сказать?
Увы, перед этой цифрой и моя бабка спасовала! У нее не было и половины таких денег в наличности, а против сугубо делового предложения не возразишь.


На палубе флейта толпился народ, скорее чтобы поглазеть на женщин, в которых, как нам говорили, большая нужда в колониях. Они стояли на палубе в ножных кандалах, потупя глаза от стыда. Приплыли, называется. Обрели Ханаан! Со всех сторон сыпалось: «Аи, какие глазки! Эй, Бэтси, муж не нужен?» — «Хорошенькая, посмотри на меня!» — «Умеешь штопать носки? Покупаю!»
Тут же ожидали продажи их братья, мужья, женихи. И сэр Уриэл, и капитан были в растерянности: покупали охотно, а денег почти никто не давал. Предлагали что угодно: табак, пшеницу, маис, вампумы — индейские пояса из ракушек… Правда, нашелся покупатель, член магистрата, который расплатился деньгами, и то испанскими реалами. (...) Пьянице Уорвейну — вот кому повезло: на него нашелся покупатель в лице местного кузнеца, который, не торгуясь, уплатил за него сто пятьдесят фунтов виргинского табака. Кузнец первым делом сбил с Уорвейна кандалы, с проклятиями зашвырнул их далеко в море и кратко предложил своей «покупке»: «Выпьем, что ли?» Они мигом поняли друг друга и под хохот зрителей прямо с палубы, обнявшись, зашагали куда следовало.

Ход челна был подобен режущему движению алмаза по стеклу, и вместе с челноком неслась его отчетливая копия вверх дном. Стоящая в челне во весь рост стройная фигура составляла с ним одно целое. Быстрые повороты челна напоминали нырки стрижа в воздухе — такие же внезапные, вольные, верткие. Иногда челн заслоняли заросли риса. Когда он вынырнул из них, его узкий нос пошел прямо на нас. Вела его девушка: две черных косы, переплетенных алыми лентами, свободно свисали вдоль ее тонкого тела. Одета она была в подобие кофты без рукавов и юбку с пестрым орнаментом по краю. Расчесанные надвое волосы облегали голову иссиня-черным блеском; их удерживала, охватывая смуглый лоб, оранжевая повязка, над которой колыхалось перо цапли. За ухом девушки был заткнут ярко-красный цветок.
Такой мы в первый раз увидели Плывущую Навстречу, дочь свободного племени скуанто Утта-Уну, и такой она останется в моей памяти навсегда. Солнце скользило по ее гладкой, словно лакированной голове, блестящие черные глаза выражали радость движения и свободы, и вся она точно вписана была в картину леса и реки. (...)Когда до нее осталось не более трех саженей, кто-то из нас большим пальцем руки сделал заученное движение. Раздался сухой звук поднятого курка. Мгновенным торможением весла Утта-Уна остановила челнок. Все остановилось: и ее руки с веслом, отведенным назад, и ее глаза, и складки одежды, и черные косы, прильнувшие к ним. Челнок повис на воде, чуть покачиваясь вместе со своим отражением; с его высоко поднятого носа на нас смотрел смело и ярко нарисованный синей и белой краской птичий глаз.
— Ты хотеть — скальп — Утта-Уна?
Не могу передать, как поразил меня ее голос, гортанный и певучий. Уже потом дошел смысл ее слов, сказанных по-английски. Мы не шевелились. Она тихонько повела веслом и подплыла ближе.
— Зачем-иенгиз-меня-стрелять?
И засмеялась. Это было подобно тому, как если бы засмеялась вода или солнечная дорожка на ней. В ее смехе не было ни малейшего значения. Он только выражал прозрачную текучесть души.
Генри, как зачарованный, пошел по воде к ней. Вода дошла ему до пояса — он этого не заметил. Утта-Уна присела в челне на корточки, оперлась на весло, воткнутое в илистое дно, а он стоял в воде возле челна и смотрел на нее, и они беседовали. А я добрел до большого камня в воде неподалеку, сел и слушал.

Старшины сели у огня, и, поговорив для отвода глаз о том, о сем, проповедник сказал:
— Часто, сестра Кэтрин, навещает тебя молодая язычница. В поселке толкуют об этом превратно. И ее дары… от бога ли они?
— Все, что растет на земле, от бога, — ответила моя бабка и так ловко подсунула проповеднику маисовую лепешку, что он, не заметив, принялся ее жевать. — Маис — хлеб этой земли, брат Том. Нужно достать его семян для всех.
— Джойс хвалит сей злак, — осторожно сказал Бланкет. — Нас приглашают в деревню индейцев на какой-то их праздник. И, быть может…
— Я бы воздержался, — скромно заметил Блэнд с набитым ртом. — Зло часто принимает обличье добра. А девушку следует изгнать… конечно без обиды для нее.
Ноздри у бабки задрожали, что не предвещало ничего хорошего.
— Ты истязаешь дочь, Блэнд, под видом ее вразумления, — сказала она жестко. — Вот это и есть зло в обличье добра! А у индейской девушки такое же беззащитное сердце, как и у твоей Люси.
— Согласен, — мягко вмешался Бланкет, — девушка внешне привлекательна. Но она язычница и потому обречена тьме. Что сделала ты, христианка, для приобщения ее к свету истины?
— Молодая душа не полено, чтобы ее расколоть одним ударом, — проворчала м-с Гэмидж.

Я подбежал. Она сидела, обеими руками ухватясь за пятку, и, видать, всеми силами старалась удержаться, чтобы не завизжать на весь лес.
— Давайте посмотрю ногу, чего уж, — говорю я благородно. — Мне частенько случалось вправлять вывихи овцам.
Мотает головой. И сквозь зубы:
— Плюньте на джентльменство, Бэк, возьмите деньги и бегите… Они очень злы, они вас повесят… — Крикнула в ярости: — Несчастный писаришка, он не слушает меня, урожденную Лайнфорт!
— Леди Алиса, — сказал я, нажав на «леди», — будь мы сейчас в стонхильской церкви, для Лайнфортов была бы отдельная скамеечка. А тут одни кочки да пни. Так что позвольте осмотреть ногу, хоть я и писарь, а вы леди. (...)
Берет она мою руку, тихонько приближает к своему лицу. Глаза ее полузакрыты, и медленным, тихим голосом она произносит слова, полные ужасного соблазна:
— Я люблю вас, праведный Бэк Хаммаршельд… Нет, я ненавижу тебя, бестолковый, мнительный, самолюбивый мальчишка! Когда я тебя изводила и донимала, неужто ты не видел, что просто не могу оставить тебя в покое? Знай, такого обращения с собой я больше не потерплю!
Ужасно, но истинно: я обнимаю ее левой рукой, и голова ее у меня на груди. У меня только вырвалось:
— Овечка ты моя…
И потонул я тут в ее глазах так, что от меня ничего не осталось, даже пузырей.
Пропади оно, вечное спасенье! Да за такое можно и в ад пойти припеваючи! Представьте себе, с меня точно содрали кожу, и каждое прикосновение заставляло меня отзываться, как струну. Мир резко приблизился к глазам: с невыносимой отчетливостью я видел на древесной ветке красноватую сыпь, видел зацепившиеся за неровности коры рыжеватые волоски какого-то зверя и, наконец, гусеницу с красными ворсистыми волдырями… Скажи, ведь тоже чувствует и живет! Каким глухим, отгороженным от всего мира я был недавно!
А она говорила и говорила. Объясняла мне, какой я был «страшный, черствый, гордящийся своей деревянной оболочкой пуританин», Брат-Хвали-Бога, и какие усилия она, Алиса, прилагала, чтобы отомкнуть запертого во мне человека.
— Я помогу тебе! — восторженно вещала она. — Ты будешь учиться: Питер мне говорил, в Кембридже открыли колледж. Ты станешь образованным человеком, в поселке когда-нибудь повесят памятную доску с твоим именем. Зови меня своей Ли! Никаких леди! В этой неустроенной стране титулы — просто погремушки на колпаке дурака; важны только крепкие руки, отвага и ясная голова — то, что у тебя в избытке. Мы расчистим участок, построим дом…
Она говорила долго. Я все слушал внимательно. То убивалась, что она, белоручка, не может быть хорошей женой, то беспокоилась, смогу ли я ее вечно любить… много всего она тут наговорила. Как-то сразу мы оба заснули, прижавшись друг к другу.


— Проповедник помер, — сказал Чик. — Теперь некому произнести нужное слово. Брат мой — вот он бы мог…
— Так и быть, я скажу тебе нужное слово, — отозвался дель Марш. — Ступай-ка, брат Чик, в тот блокгауз, который горел, да посмотри, как там порох. Сделай фитиль из пеньки, промажь его салом хорошенько и от бочек проведи сюда. Вознесемся, братья, дружно. И скальпы свои захватим на небеса, и индейцев дюжину-другую. Как, Бэк, согласен вознестись?
— Идет, — сказал я. — Последний из нас подожжет фитиль. Отличный выйдет фейерверк.
— Да, — сказали в углу, — это правильно и мудро. Ибо так Самсон в последний миг жизни унес с собой филистимлян.
Дети серьезно, блестящими глазами смотрели на взрослых. Мальчуган лет шести осведомился, не будет ли это больно. Его успокоили, и он затих. Одна из женщин заплакала: у нее на коленях уснула девочка. «Пусть я, — тихо сказала мать, — но дитя за что? Ведь не смыслит еще…»
— Надо о погибших сказать слово, — тревожился младший Чик. — Нехорошо же это. Кто-то должен о них сказать, пока мы живы. (...)
Все глаза обратились ко мне. Что случилось со мной? Я затрепетал, как Блэнд накануне своих откровений, кровь бросилась мне в лицо, и волосы встали дыбом. Кажется, в последний раз я почувствовал в себе грозную силу «внутреннего озарения».
— Во-первых, о Томе Бланкете, — начал я, и настала тишина внимания. — Не добр он был и не мудр — не стану лгать. Но был до конца с нами, свято верил в то, что делал, и умер как мужчина.
— Аминь, — одобрили меня. — Продолжай.
— Джон Блэнд был вовсе плохой, завистливый человек. Это он оклеветал мою приемную мать. Но пусть и ему откроется свет, ибо очень уж сильно он пострадал.
— Аминь, — согласились слушатели.
— С ними и всех других упокой ты, господи, — громко пророчествовал я. — Люди были темные, принимали день за ночь. Но жаждали истины, искали ее бескорыстно и долго, в трудах и мучениях невероятных. И положи ты, господи, на одну чашу весов ошибки и преступления наши, на другую — горести и страдания. И увидишь, что перетянет. А тогда простишь нас и примешь в лоно свое!
Еще бы мне это теперь хоть немножко верифицировать :laugh:

@темы: (Про)чтение

URL
Комментарии
2013-05-31 в 12:45 

Papa-demon
(вн)утренний Себастьян/жизнь восхитительно пуста, мне нравится.
ты читала приключения питера джойса о боже!!!!!!!!!!!
я больше не одна в этой вселенной!!!!!

2013-05-31 в 13:44 

FleetinG_
Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
И я?! :buddy:

URL
2013-05-31 в 13:50 

Papa-demon
(вн)утренний Себастьян/жизнь восхитительно пуста, мне нравится.
я брала ее в детской библиотеке раз восемь, и книга была такая старая потрепанная, и я даже подумывала ее украсть, потому что ну где купить, а потом меня уже не пускали в детскую библиотеку, потому что я перешла в другой класс и старшеклассникам было нельзя посещать!! велели ходить во взрослую библиотеку, а там конечно же книги не было!!
и вот! буквально пару месяцев назад я нашла ее на букинистическом сайте!!!!!! о счастье!!!!

а еще я выписывала реплики питера в специальную тетрадку в клетку)))))))))))))))))))))))))

2013-05-31 в 14:06 

FleetinG_
Как весело кататься на санках, которые мчатся впереди тебя! (с)
Вы меня ужасно умиляете, хотя я вас понимаю :)
а потом меня уже не пускали в детскую библиотеку, потому что я перешла в другой класс и старшеклассникам было нельзя посещать! Вот очень неправильное правило, соглашусь :rotate:

URL
   

Захламленная комната

главная